Это было начало — а дальше было еще больше. Кеннет Грэм — и его мистер Рэт, мистер Крот, мистер Жаб; мастерство Эдит Несбит, одинаково изящное в реалистичности и фантазии. Затем золотой век детской литературы в середине и конце XX века. Лора Инглз-Уайлдер, воссоздававшая жизнь американских пионеров так, что она читалась почти как фэнтези, хотя была исторической реальностью; Мэри Нортон и ее Добывайки, заставлявшие каждого читателя жить в восхищении идеей альтернативной вселенной под половицами. Филиппа Пирс со своим волшебным обращением с временем и пространством в Tom’s Midnight Garden (примечание: у нас в России вышла книга-адаптация «Полночный сад», издательство «Самокат»), Морис Сендак и «Там, где живут чудовища», освещающие дикую бурю воображения для всех — и малых, и взрослых.
Для стольких людей именно эти книги стали первым побегом из собственного я — первым потрясающим прыжком в альтернативный ряд событий, предложением странности, инаковости.
Читающий ребенок становится читающим взрослым. Многие взрослые не читают для удовольствия — большинство, я боюсь. И в наш век вездесущих гаджетов это, похоже, верно и для большинства детей: свежий отчет Национального фонда грамотности выявил, что лишь один из трех детей и подростков 8–18 лет сказал, что любит читать в свободное время. Множество детей не имеют ни одной книги. Я только что читала о Bookbanks — великолепной организации, которая предоставляет бесплатные книги в продовольственные банки (примечание: продовольственный банк (food bank) — благотворительная организация, которая собирает продовольственные товары, в том числе товары, срок хранения которых подходит к концу, от производителей, торговых организаций, заведений питания, частных лиц и других поставщиков и передает голодающим). Возьми книгу — и читай. Но это у нас уже есть — в виде публичной библиотечной системы. И ребенок, выросший, зная местную библиотеку, — уже привилегирован, уже читающий, и его жизнь будет неизмеримо богаче, как жизнь читающего взрослого.
Я не была такой. Я росла в Египте — и у меня не было доступа к библиотеке. Но в Каире был англоязычный книжный магазин, и я помню, как относилась к нему как к библиотеке: прокрадывалась в угол, брала с полки книгу, которую начала на прошлой неделе, читала, пока меня не звали домой. Я была поглощена произведениями Артура Рэнсома — «Ласточками и Амазонками» и прочими — очарована этим экзотическим миром детей, которые ходили под парусом среди воды и зелени. Я была перенесена, оторвана на время от своего фона — для меня, скучного — сахарного тростника, пальм и верблюдов. Откровение инаковости — времени и пространства за пределами твоего собственного — это первый толчок к воображению.
Причина, по которой сказки, мифы, легенды изначально были для взрослых, в том, что они предлагали миры, обстоятельства, где все шло иначе, чем в реальной жизни большинства людей; где злая мачеха получала по заслугам; где горничная выходила замуж за принца; где можно было найти горшок с золотом. Их сейчас считают пищей только для детей, но в эпоху их рождения истинная ценность истории была понятна: она имеет силу предлагать альтернативу.
Писатель детской книги имеет право отказаться от времени и места, творить, предлагать альтернативы.
Мы, кажется, не можем жить без историй — будь мы юны или стары. Фильм — это история, значительная часть телевидения — история, как и почти все потоковое. Уже давно стало нормой, что многие новости называют историями: «У такого-то есть история». Грань между вымыслом и реальностью размыта. В моем египетском детстве я была одержима «Сказаниями о Трое и Греции» Эндрю Ленга — пересказом Гомера, так что для меня битвы на равнине у стен Трои как-то смутно сливались с танковыми битвами в ливийской пустыне, о которых все время говорили взрослые. Факт и вымысел снова смешались.
Так что для меня все, что я переживаю, что читаю, всегда побуждало вымысел. Я писала для детей раньше, чем для взрослых; некоторое время — и для тех, и для тех, потом, к моему сожалению, детская литература оставила меня, и я стала писать только для взрослых. Но теперь я вижу, что те детские книги были наполнены теми же взрослыми интересами и темами, что и романы позднее: работа памяти, присутствие прошлого, конфликты интересов, эти темы питали «Призрака Томаса Кемпа» для детей столь же сильно, как «Лунный тигр» для взрослых. Я отказывалась писать «сверху вниз», как будто дети — это иной биологический вид, и наоборот — позволяла им, намеревалась, чтобы они почувствовали, что за историей, которую они читают, есть намеки на нечто интригующее — дыхание будущего, намек того, что они однажды узнают.
Когда я принесла первое взрослое произведение в издательство, издатель был рад опубликовать, но предложил подумать об издании под другим именем. Имелось в виду, что если я известна как детский писатель, роман под привычным именем не воспримут всерьез. Разумеется, я отказалась. И, думаю, это не было мнением большинства: роман попал в шорт-лист Букера. Тем не менее такое отношение все еще существует. Кэтрин Ранделл — замечательный пример и автора, пишущего для детей, и прекрасного ученого — цитирует Мартина Эмиса, который сказал: «Если бы у меня была серьезная травма мозга, возможно, я бы и написал детскую книгу». О боже. Но я предпочитаю считать это маргинальным взглядом — и основание серьезной, взрослой премии (примечание: Букеровский фонд учредил премию для детских писателей) подтверждает это.
Будет любопытно увидеть, как все сложится. Те, кто уже погружен в написание историй, которые я почти хочу назвать «так называемые детские книги», будут продолжать делать, что делали. Но может измениться взгляд на них — и, возможно, возникнет всплеск интереса к детской литературе. Будем надеяться — и ждать будущего с великолепными писателями — прежде всего, с большим числом читающих детей.